Ужином таежных мишек стала кета на дороге

Ужином таежных мишек стала кета на дороге

Тимофей Белозёров МАЛЕНЬКИЕ РАССКАЗЫ
из книги “Волшебный посошок” изд.”Детская литература”, 1976г

Чего только не увидишь из окна деревенского дома! Вот через поле бежит тропинка. Ныряет в берёзовую рощу и спешит дальше. Обыкновенная полевая тропинка. И роща самая обыкновенная. Только вот что странно: люди идут по тропинке, входят в рощу, но никто из рощи не выходит!
Вошли в рощу две девочки — и не вышли.
Въехал велосипедист — и не выехал.
Проковылял старичок — и пропал.
Уж не завёлся ли в роще Змей Горыныч?
Или Соловей-разбойник?
Смотрел я, смотрел. Не вытерпел и тоже пошёл в рощу.
Захожу, а там.
Всё красно от костяники!

С первыми лучами солнца в небо взлетают жаворонки. Их радостные трели веером рассыпаются на лесные опушки, хлебные поля и лужайки. Усталые опускаются они на землю, чтобы взлететь ещё выше и спеть ещё радостней. Щедрые, неутомимые птахи!
Там, где поют жаворонки — ярче цветы, слаще ягоды и ароматнее хлеб.

Я шёл по весеннему приозёрному лесу и в раз вилке согнутого вяза увидел гнездо. Заглянул в него, а там утка. Сидит на яйцах и до того отощала уже, что и взлететь не может — только шипит.
«Шипи не шипи, — подумал я, — а пропадёшь ты из-за своей глупости и утят погубишь. Слыханное ли дело — забывать о родных камышах! Постояла в лесу полая вода, и нет её — один мусор остался!»
Расстелил я на земле пиджак, снял с вяза гнездо и отнёс его вместе с уткой на озеро.

В сибирской деревушке Нерпинке на каждом дворе — собака. У старых, одиноких людей собаки на цепи сидят, а у молодых — вольные. Чья возле калитки дремлет, чья в поле мышкует, а чья с ребятишками по тайге ходит. Живут в своё удовольствие! Один лишь Султан с ног сбился — трактор водит. Заведёт его хозяин трактор, с места стронет, и Султан впереди бежит. Весь день впереди трактора бегает. Хвост крючком, язык на сторону. И лес трелевать и сено возить — везде успеть надо!
В полдень хозяин обедать идёт, а Султан на речку — купаться. Закупался он однажды, прибежал к дому, а трактор его ушёл. Выбежал Султан в поле, сел, ушами водит — слушает. Слушал, слушал. Из всех тракторов свой по звуку определил — и напрямую в лес.
(* Трелевать— подтаскивать.)
Через минуту выбегает на дорогу Султан, за ним трактор, а за трактором волокуша тянется.
Сначала-то молодые трактористы над Султаном смеялись, но после такого случая перестали —какой уж тут смех, если механик тебе в пример собаку ставит!

Это было на глухом северном озере Интенис. Один из охотников подстрелил утку, и её понесло на середину плёса, где плавали лебеди с тремя дымчатого цвета лебедятами. Увидев охотника, лебедь взлетел и стал кружить над ним. Лодку разворачивало ветром, и охотник никак не мог догнать свою добычу. Махая веслом, он был уже совсем близко от лебедят. Лебёдка заволновалась. И вот, как бы споткнувшись в небе, лебедь упал на крыло и, снизившись над охотником, заставил его пригнуться в лодке. Охотник грозил ружьем, но лебедь не отступал: его широкие крылья сверкали над головой охотника словно серебряные мечи.
Усталый, со смеющимися глазами, охотник сошёл на берег и восхищённо сказал:
— Вот это птица, братцы мои, а?

Я искал на болотце червей для рыбалки — отдирал руками травянистый дёрн и брал их. Дёрн был мягкий, как кошма, и отдирался легко — я даже скручивал его в трубку. Я уже большой рулон накрутил, смотрю — в уютном гнёздышке сидит лягушка. Притаилась, закрыла глаза и сидит как мёртвая, только дышит часто. Подумать только, что она пережила в эти минуты! Корни трещат и рвутся, крыша над ней куда-то катится, в глаза бьёт яркий солнечный свет.
Ад кромешный!

КАК МЕДВЕДИЦА РЫБУ ЛОВИЛА

В реке Амуре шла кета. На берег спустилась медведица с медвежонком и стала ловить рыбу. Медведица выхватывала из воды крупных, сверкающих рыбин и швыряла их через спину на песок. Рыбины били хвостами, добирались до воды и уходили в реку. Медвежонок бегал и подталкивал их к воде. А медведица всё швыряла и швыряла рыбин. Но вот она оглянулась, сердито рявкнула и, схватившись лапами за голову, закачалась из стороны в сторону.
Наконец медведица пришла в себя, медвежонок получил такую затрещину, что укатился в кусты и притих там, а медведица снова стала ловить рыбу. Медведица ловила рыбу, убивала её и кидала на берег, подальше от воды.
А медвежонок сидел в кустах и смотрел.

МАЛЬЧИК И МЕДВЕДЬ

Медведь попал в трясину и стал тонуть. Он месил лапами жижу, барахтался и ревел, но вылезти не мог. Рядом росла берёзка, а в кустах сидел мальчик и, дрожа от страха, смотрел, как тонет медведь. Мальчик мог наклонить берёзку и спасти медведя, но боялся, что медведь его задерёт.
А медведь тонул. И вдруг он увидел мальчика. Глаза его ожили, но мальчик сидел в кустах и дрожал, и медведь всё понял. По его бурым щекам потекли слёзы, глаза налились кровью, медведь взревел, по грудь вырвался из трясины. и всё стихло.
А мальчик сидел в кустах и дрожал.

На чердаке под крышей в гнезде сидела ласточка. Я решил поймать её. Чтобы добраться до гнезда, мне пришлось перехватить руками три стропилины. Ласточка сидела в гнезде и наблюдала за мной. Раз! Два! Три! Я протянул руку, и ласточка улетела.
Так повторилось несколько раз.
Тогда я решил перехитрить её: я подтянулся и пропустил одну стропилину.
Раз. Два! Ласточка была рядом, но продолжала спокойно сидеть в гнезде. Я протянул руку и взял её.
Ласточка смотрела на меня и, казалось, говорила :
«Как же так? Я досчитала только до двух — откуда ж ты взялся?!»

Я сидел во дворе на лавочке и смотрел на петуха. Петух разгуливал по молодой, зелёной травке и клевал букашек. И алый гребень, и пёстрый хвост, и точёные шпоры на жёлтых его сапожках — всё горело, сверкало, переливалось. Недаром курицы то и дело закатывали глаза — петух был просто ослепительный.
Но вот по траве скользнула тень коршуна, петух подпрыгнул, чуть не подавился криком и, пригнувшись, помчался под амбар. Он долго не мог пролезть в дыру, отчаянно дрыгал ногами и так орал, что из окна выглянула бабушка.
— В суп захотел, чёрт голенастый! — сказала она сердито и закрыла окно.
Через минуту петух вылез из-под амбара, отряхнулся и снова стал ходить по двору и клевать букашек.
Петух клевал букашек, и каждое его перышко по-прежнему сверкало и переливалось на солнце.

Канарейка собралась вить гнездо.
Я нарезал ей разных ниток — простых, суровых и мулине, они остались ещё от бабушкиного вышивания. Канарейка укладывала в гнездо нитки, а кенар сидел на жёрдочке и смотрел. Канарейка была молодая и выдёргивала нитки без разбору — простые, суровые, мулине. Кенар слетел вниз и начал что-то отрывисто петь канарейке. Канарейка поглядывала на гнездо и слушала. Но вот кенар снова взлетел на жёрдочку, а канарейка стала вытаскивать из гнезда суровые и простые нитки, а вместо них укладывать цветные мулине.
«Ну и ну!» — подумал я, а кенар ещё раз взглянул вниз, подпрыгнул на жёрдочке и залился звонким радостным колокольчиком.

Я сошёл с теплохода поздно вечером и остался ночевать на дебаркадере; снял сапоги, положил в изголовье рюкзак и растянулся на лавке. Теплоход отчалил, и я остался один. Далеко в селе перебрёхивались собаки, дебаркадер покачивало, и я вскоре уснул. Проснулся я от тяжести: на груди у меня лежал большой тёмный кот и мурлыкал. Я столкнул его, повернулся на бок, но уснуть уже не мог — кот прыгнул на лавку и всё ходил, отыскивая уютное место. Наконец он протиснулся поближе ко мне, уткнулся мне мордой в подбородок и замурлыкал. Сначала тихо и робко, потом всё громче и смелей. Кот жаловался мне на свою бродячую жизнь, на злых деревенских собак и равнодушных людей, на холод и одиночество.
Я лежал и слушал, думая о своём, а дебаркадер неторопливо покачивала и покачивала сонная ночная река.

Скучно сидеть и ждать самолёт или поезд, а вот паром — интересно. Вон он, на том берегу стоит — виден как на ладошке. Автомашины фарами поблёскивают, лошади гривами трясут. Вот мотоцикл въехал, никого на берегу не осталось — сейчас отчалит. Побежали в небо колечки дыма, и поплыл над рекой неторопливый масленый звук: тук-тук-тук.
Лошади спокойно сено жуют, люди на воду смотрят, одна только лодка сзади парома на верёвке волнуется — то слева выглянет, то справа: «Никто не упал? Никто не свалился?» Тук-тук- тук! — постукивает паром. — Тук-тук-тук.

В гости к деду-леснику приехал внук. Угостил его дед клюквой, съел он одну ягодку и говорит:
— Кислая твоя клюква. Мне бы сладенькой.
— Можно и сладенькой, — сказал дед и назавтра разбудил внука ещё до свету. — Пойдём в тайгу за сладкой клюквой.
Клюкву брать — не клубнику. Болото, кочки метровые. Потянулся внук за ягодой, а дед говорит: «Подожди!» Ткнул в кочку палкой, а там змея.
Идут они, выгоняют из кочек змей и берут клюкву. А где-то рядом совсем то лось протрубит, то медведь рявкнет. Внук деда домой тянет, а тот смеется:
— Да ты попробуй клюкву-то! Может, не сладкая ещё?
— Сладкая, сладкая! — отвечает внук. — Давно уже сладкая.

У меня в комнате на стене висит старинное ружье — фузея. Ствол у неё длинный, широкий, курок тугой, как волчий капкан, и с насечкой. Дед с ней охотничал, и мне в войну довелось. Пороху в деревне у нас не было, и мы делали его сами —перетирали осиновый уголь с серой и селитрой. Иногда фузея выстреливала сразу, а иной раз долго шипела и только после этого стреляла. Но самым неудобным был курок. Один я его взвести не мог, и мне помогала бабушка. Мы зажимали фузею в дверях, брали полено и давили на курок изо всех сил, пока он не щёлкал. Бабушка взваливала мне, фузею на плечо, и я шёл на охоту.
Уток у нас на озере было много, и я стрелял не целясь: наставлял на озеро фузею, нажимал на спусковой крючок и на всякий случай отползал в сторонку. Я лежал в сторонке, ловил кузнечиков или жевал травинку, а фузея шипела, тужилась и, наконец, выстреливала.
— Слышала, как ты пальнул! — встречала меня бабушка и вздыхала: — Хотя бы чирочка подстрелил, что ли! Возвожу тебе этот курок, возвожу.
Зато уж когда охота была удачной, в избе у нас царил настоящий праздник. Бабушка ощипывала утку и радостно приговаривала:
— Экий баранище! А жиру-то, жиру —страсть. Намедни была у бригадирши. Санька её тоже подстрельнул чирёнка, так и глядеть не на что! Лежит, горемыка, лапки врастопырку, махонький, синий.
Прошло много лет.
Были у меня разные ружья: одноствольные и двуствольные, курковые и бескурковые, тульские и немецкие, но самым дорогим из них до сих пор остаётся фузея — старинное дедовское ружье с тяжёлым стволом и тугим курком с насечкой.

На столбе висел уличный фонарь.
Скрипя и раскачиваясь на ветру, фонарь освещал тротуар, телефонную будку на углу дома и кусты сирени. Летом под его широким колпаком плясали ночные бабочки, а зимой мелькали снежинки. Люди привыкли к фонарю и не замечали его до тех пор, пока он не погас.

В кружок юных поэтов пришёл второклассник Саша Падерин. Руководитель кружка написал на доске слово «вода» и предложил ребятам подобрать к нему рифму.
— Беда!
— Руда!
— Туда-сюда!
— Ябеда!
— Ерунда! — закричали ребята.
А Саша посмотрел на свои руки, вздохнул и сказал:
— Умывальник.

В маленьком приморском городке на колхозном рынке появилась гора арбузов. Один арбуз был расколот — над его медовой алой мякотью роились пчёлы. У прилавка собралась большая очередь. Ждали хозяина арбузов, но он не приходил. Послали за директором рынка.
— Ума не приложу, чьи это арбузы! — сказал директор. — С вечера лежат. Я уж и в милицию звонил. Не растащили бы!
Прошло два дня, и возле арбузов появился молодой весёлый грузин.
— Вай, вай! — радостно приговаривал он, гремя весами. — Друга встретил, обо всём забыл.

На высокой гриве стоит берёза. Её корявый ствол оброс лишайником и тугим, как резина, трутом. С пожелтевших сучьев до самой земли свешиваются длинные молодые ветви. Эти ветви делают берёзу очень чуткой: кругом ни ветерка, а берёза покачивается, сверкает листьями и шумит, шумит. И тонут в этом родном сердцу шуме все обиды, горести и боязни.
Войди в этот шум—и ты станешь самым счастливым!

Весной лес полон цветов, летом — грибов и ягод, а осенью — тишины. Сорвется с дерева лист, и слышно, как он летит и стукается черешком о ветки. Тенькнет синица, и словно в пустой комнате прозвучит туго натянутая струна. Тишиной залиты сорочьи гнёзда, колея дороги и размытый овраг. Высоко в небе летят журавли, и от их бодрого, радостного крика в лесу становится ещё тише и печальнее.
Скорей бы зима, что ли!

Пришла зима, ударили сильные морозы, и мы с дедом поехали в рям за дровами. Повалили сухостойную осину, распилили её, смотрю — у самого комля дупло, а на дне дупла целый колобок комаров. Закатал я его незаметно от деда себе в рукавицу, привёз домой и бросил на печь.
Накормила нас бабушка ужином, и мы легли спать. Слышу под утро — дед на печи ворочается и сам себя то по лбу, то по щекам хлещет.
— Что с тобой, старый? — шепчет с лежанки бабушка.
— Да комары, будь они прокляты! — тихо ругается дед, наддавая себе пощёчины.
—- На дворе мороз — носа не высунуть, а тебе комары, — удивляется бабушка.
Но дед снова звонко бьёт себя по лбу, влезает с печи и зажигает свет. ”
Было потом у нас возни и смеха!

На берегу реки кусты жимолости, запорошенные снегом. Тонкие ветки с колючками усеяны сухими, шоколадного цвета бобинками. В бобинках — семена. Ветер качает ветки, и бобинки гремят, как детские погремушки. Осенью, когда река капризничала, гремели. Когда куличок плакал — гремели. И сейчас, в морозной тишине, тоже гремят — синиц да воробьев успокаивают.

Ссылка на основную публикацию